К списку произведений


Важно! Материалы, размещенные на этом сайте допускается использовать только для прочтения и только с сайта, без права копирования(сохранения) и распространения. Полная версия соглашения.



К списку произведений

Владимир Фёдорович Тендряков


В северном крае:  Путевые заметки

     

     Приехав в Подосиновец, где когда-то работал секретарем райкома комсомола, я встретил своего старого товарища. Услышав, что я хочу пойти пешком из колхоза в колхоз, он согласился быть моим спутником.

      Анатолий знал весь район, и все в районе знали его. Но мы решили не ограничиваться одним Подосиновским районом, а пройти от Подосиновца вверх по Югу до города Никольска, заворачивая по пути туда, где покажется интересным. Таким образом, мы побываем в трех районах: Подосиновском, Кичменско-Городецком и Никольском — и из Кировской области выйдем в Вологодскую.

     

     Паром (по-местному, паузок), осевший под грузом трехтонного «зиса» подвод с мешками овса, медленно перевез нас на другой берег Юга. Подосиновец, с его густой сосновой рощей, с маленькими домишками, жмущимися к реке, остался за спиной.

      Наше путешествие началось.

      В Подосиновском районе, куда ни попади, всюду окажешься окруженным большими и маленькими холмами. Одни из них, сплошь поросшие лесом, лежат вдали, как синие грозовые тучи. На других лес клочками, между лесом — плешины полей, а на вершинах, крышами под облака, — деревеньки.

      С околиц таких деревень, если взглянуть вниз, открываются величественные картины: леса, леса, леса, тонущие в мутноватой голубизне, зеленые разливы лугов, река, текущая ленивыми изгибами. Над ее сверкающей водой носятся кулички и чайки. Они летают внизу, деревня стоит выше их полета; дух захватывает с высоты от просторов раскинувшейся перед глазами земли, земли богатой, отягощенной буйной зеленью.

      Но не эстетическая склонность к красотам природы заставила предков подосиновлян селиться не по низинам, a на вершинах холмов. Раньше это было удобно. Низины большей частью заняты заливными лугами, каждым клочком которых приходилось дорожить. Кроме того полоски полей по склонам сохой обрабатывать удобнее. Крестьянин пускал свою лошаденку сверху вниз, пропахивал ряд, приподымал над землей соху, взбирался вверх и снова — вниз... Лошаденка тянет, соха царапает землю. И лошади легко, и самому пахарю не в тягость. Не скоро пахалось, да скорее и не требовалось.

      Теперь колхозники, работники МТС, даже районное начальство — все в один голос ворчат:

  •       Эк ведь навздымало у нас землю — угор на угоре. Как по такой круче работать трактором или комбайном? Да еще требуют: экономь горючее! Северные увалы — зло наше. И земля ведь на угорах плохая. Дождем вымывает сверху. Посмотришь: внизу хлеб вроде и густой, а вверху — щетинка, колоски по три зернышка.

     Мало в районе таких полей, чтоб посевные площади лежали ровные, чтоб было где развернуться машинам.

      Мало, но их может быть больше.

      Анатолий, шагавший со мной рядом, кивнул в сторону от дороги:

  •       Вот она начинается... Согра колхоза имени Калинина. Перегною на метр, не меньше. Хоть хлеб, хоть лен тут посей — лесом бы поднялся. Тестов, калининский председатель, вздыхает: вот бы освоить...

     Дорога входила в хилый ельничек.

      Согра — полуболотце, низина, мягкое место. В таких сограх каждую осень высыпает несметное количество волнушек. При первых заморозках, если наступить сапогом, они вкусно хрупают. Более полезного здесь ничего не растет — тщедушные елочки, кусты вереска да ольхи.

      Согру, к которой мы подошли, кольцом обступают холмы; на них поля колхоза имени Калинина, неудобные для машин, обычные для Подосиновского района поля. Согра же в низине, место ровное. Кроме того, здесь завидная почва — вековые отложения торфяника; не удивительно, что председатель Тестов вздыхает. Лежит под ногами черноземная силища, да попробуй прибрать ее к рукам!

      В доколхозные времена в таких случаях жгли новины. Выбирали удобный кусок, где лесу поменьше да посуше. Лес рубили, складывали в костры, эти костры поджигались, а затем шестами горящие бревна перекатывались с места на место. Перекатят костер на шаг, подождут, пока сучки, кусты, трава, весь мусор, растущий и валяющийся на земле, не выгорят дотла, снова передвигают на шаг... И так, шаг за шагом, пока хватает сил. Работа тут каторжная: сверху в голову бьет солнце, снизу сквозь обувь жжет ноги земля, кругом огонь... Зато на таких новинах все, что ни сеяли, росло на удивленье: хоть лен, хоть пшеница, хоть простая рожь.

      Но нынче не может быть и речи, чтоб пользоваться дедовскими приемами. Не клочок для единоличного хозяйства, а всю согру (в ней без малого гектаров сто) нужно очищать от леса и осушать. Это под силу тракторам, специальным корчевателям, канавокопателям...

      Наша дорога пересекала поляну, поросшую осокой. Через нее проложена канава. Она выкопана не лопатами. Два мощных трактора здесь протащили огромный плуг. Этот плуг прорыл борозду чуть не в метр глубиной. В ней сейчас стоит мутная вода. На следующий год все кругом подсохнет, можно перепахать, посеять вместо осоки клевер.

      Сказать, что в Подосиновском районе нет мелиоративных машин, нельзя. В каждой МТС (их в районе три) имеется по мелиоративному отряду: два мощных трактора «С-80» и один канавокопатель. Но этого еще мало, чтобы осмелиться наступать даже на такую согру. И председателю Тестову пока что остается одно — вздыхать: «Эх, освоить бы...»

     

     Пересекли Согру, однообразно-скучную, с вересковым кустарником и брусничными кочками по обочине дороги. Вышли к деревне Острову.

      За ней начинается самый большой в районе заливной луг. Он настолько велик, что даже не имеет одного общего названия, а называется по частям. Часть луга, под деревней Кострово, именуется Костровским лугом, другая часть, под деревней Осаново, — Осановским, под Клепиково — Клепиковским...

      Дорога поднялась на возвышенность. Широкая зеленая гладь раскинулась перед нами. С одной стороны — ободок пышных кустов, прижавшихся к реке, с другой — взгляд уходит вдаль и только на самом горизонте наталкивается на длинный, лиловый от косых лучей солнца, лесистый холм. Тесными семейками по три, по четыре, то тут, то там стоят стога сена. Над землей висит предвечерняя тишина. Где-то глухо стучит мотор трактора. На реке, километра за полтора от нас, резко вскрикнула чайка, из деревни, скрытой за леском, донеслась петушиная перекличка. В этой тишине стога сена казались мирными огромными животными, которые попаслись, попаслись на просторном лугу, утомились и задремали.

  •       Экое богатство! — не утерпел я. — Сена-то, сена!..

  •       Богатство, — ухмыльнулся Анатолий. — Лугов-то много, а сена как раз мало. Считай, вдоль всего Юга заливные луга. А зимой коровам в колхозах сена и издали не показывают. Лошадям не хватает, куда уж коровам! Солома, хорошо если овсяная или ячменная, а то ржаная, — вот их корм.

  •       При таких-то лугах…

  •       За лугами тоже следить надо. А вот хотя бы то, что дерновина спеклась… Корням травы воздух нужен. А внимания на это не обращают. Здесь еще хорошо, кустами не зарастает. Вон с «Красного землероба» спрашивают: «Почему у вас сенокосы выполнены только на шестьдесят пять процентов?» А как им на сто выполнить, когда на четырехстах пятидесяти га молодой лесок стоит! У нас так: не вывези на поля навоз, — еще будут ругать за это, не проборони вовремя пары, — получишь нагоняй, а если ты луг не очистил от кустов, если после укосов бороной не проехал по лугу, не продрал дерновину, — об этом и не упомянут. Считают, тут не хлеб, тут трава, а трава неважно, пусть растет, как ей хочется самой. Проси, не проси, а МТС не одного трактора после укосов на луга не выделит.

  •       Животноводческий район называется.

     — Ну да, по бумагам. У областного начальства черным по белому: «Подосиновский район — основная отрасль: животноводство». А какое животноводство, когда в укрупненных колхозах по восемьдесят, по шестьдесят коров, да и те, ежели дает какая в год восемьсот литров, то считай, чуть ли не рекордистка. Кроме шуток, хорошие козы больше наших коров надаивают! Жмем по привычке на хлеб, сердимся, что он плохо родится, — и все. Какое уж тут животноводство!..

      Действительно, наша земля — подзол да пески — плохо родит ценные зерновые культуры. Hо на ней, обильно поливаемой дождями (а дождей здесь хватает, засух не бывает в наших местах), могут великолепно расти и те же травы, если за ними следить, и картофель, и овес, к ячмень, — словом, все то, что ценно для животноводства.

      Во время войны, когда хлебные районы страны были временно заняты врагом, лозунг «Больше хлеба!» был уместен и в таком районе, как Подосиновский. Но война кончилась. Украина, Кубань, черноземные области стали снимать обильные урожаи, а в Подосиновце продолжали нажимать: «Хлеба! Больше хлеба! Не сена, не картофель, главное — хлеб!» Люди забывали, что превращать северный район целиком в хлебный так же нелепо, как заставлять ветеринара заниматься агрономией.

      Анатолий рассказывал о том, как в 1952 году страшные грозовые ливни затопили луга, как скот в колхозах на зиму остался без корма, как приходилось прирезывать дойных коров. Потом он замолчал. Мы, шли вдоль широкого заливного луга, нам хотелось до вечера попасть в колхоз «Власть труда» и застать там председателя Михаила Островского. Он товарищ Анатолия, да и я с ним немного знаком…

     

     Анатолий, маленький, подобранный, шагая своей мелкой, напористой походкой, поминутно оборачиваясь в мою сторону, говорил:

      — Михаил после армии бригадиром работал. Потом в школу руководящих колхозных кадров послали. Я с ним как-то в Кирове столкнулся. Поговорили о том, о сем, вспомнили, как на одной парте сидели еще мальчишками, пошли в кино. Там показывали журнал о применении гранулированных удобрений. Мне, конечно, скучно, сижу скулы от зевоты сводит. Он же притих, глаза в экран упер, не дышит. Когда вышли из театра, он и накинулся: «Как ты не понимаешь? Да это интереснее всяких приключений, ни на какую другую картину не сменяю!.. Суперфосфаты, калийные соли...» — и пошел и пошел... Ну, думаю, не зря тебя учат. Кем же, спрашиваю, когда окончишь, выйдешь? «Председателем, — говорит, — колхоза пошлют, но только в Подосиновский район не поеду. Какой там хлеб у нас, наши колхозы больше у государства съедят, чем вырастят хлеба. Там не развернешься». А послали-то его все же к нам. Колхоз дали огромный, разбросанный, да еще попал под такое лето, какое было в прошлом году. Двенадцать раз Юг разливался. Вон те места все были залиты, от стогов одни верхушки остались торчать, какое уж тут сено!.. И хлеба не было, и сена не было, даже простой соломы коровам не хватало — все погнило. Как-то Мишка работает теперь, так ли горячо говорит об агрономии?..

      …Мы вошли в большую деревню Осаново.

      Стоял вечер с широким закатом, с ласточками, стригущими в воздухе, с ветерком, прикосновение которого к лицу походило на поглаживание теплой материнской руки. Удачное в этом году лето! Дни шли ясные, солнечные, дождь выпадал, но в меру. Казалось, будто природа решила оправдаться перед людьми за всю стихийную сумятицу прошлого года. Хлеба поднялись на славу, сено кончают убирать...

      В самом центре Осанова большой двухэтажный дом. Бывший дом купца, которого все здесь вспоминают не по имени, а по прозвищу — «Калиненком». Теперь здесь сапожная артель. Окна открыты, подле них сидят молодые парни, тачают сапоги, поют заковыристые частушки, сверху вниз посматривают весело на прохожих.

      — Как нам найти председателя? — спросили мы.

      Человек в тяжелых сапогах, в зеленой шляпе, помятой, выгоревшей, лет двадцать тому назад служившей, видать, украшением какого-нибудь городского франта, повернулся к нам.

      — Его нет. В МТС уехал. Коли вернется, так ночью... А вы, извиняюсь, кто будете? Ежели вопрос какой решить, может, и без него можно? Не землемеры часом?..

  •       Нет, Михаилу Островскому знакомые, поговорить бы хотелось с ним.

     Слово за слово — познакомились, если можно назвать знакомством случайную встречу на дороге. Присев на завалинку, не спросив друг у друга ни имени, ни фамилии, разговорились довольно откровенно.

  •       Как живем, спрашиваете? — Человек в шляпе мял твердыми пальцами свой небритый подбородок. — Что греха таить, не красно! Я, к примеру, животновод. Все под моим глазом: и кони, и дойные коровы, и свиньи, и птица... Всех нужно кормить, за всеми нужен уход. Корму кругом много, да прибрать его к рукам нелегко. Нет рук. Нет людей в колхозе. Нынче народ на сторону глядит. Какой-нибудь паренек оторвался от мамкиного подола и сразу метит куда подальше, в ФЗО или ремесленное, деваха, кончила едва семь классов, так обязательно или в техникум или делопроизводителем в какую там контору, и если ни туда и ни сюда, то лучше пойдет уборщицей, лишь бы не в колхоз. А сколько вот эта артель сапожная у нас рабочей силы отняла? Даже присказка по деревне пущена: «Их шило нас разорило». Остались в деревне старики и старухи да еще женщины с детьми, матери. С детьми-то с насиженного места скоро не сорвешься. А что с таких спросишь? Возьми скотницу... За ней десять коров закреплено, каждую обиходить нужно, накормить, напоить, почистить, навоз из-под нее выгрести. А она сунет в ясли охапку соломы да бегом домой, там у нее семеро по лавкам, мал мала меньше, их голодными из-за коров не оставишь. Вот и живи, поднимай животноводство. Раньше-то сенокосы кончали еще рож зеленая, как лук, стояла. Нынче уже убирать пора, а до сих пор косим. Нет людей; разлетелись, письма только на деревню пишут: мол, живем, работаем, на свою жизнь не жалуемся… Они-то не жалуются, а нам приходиться.

  •       Как же быть?

  •       Кто его знает, как быть. Мы люди маленькие, мы сами смотрим, куда бы податься… В колхозе я на трудодень получу кило-полтора хлеба, — это хорошо, а то и шестьсот граммов. Если же мне на сплав податься, легко буду зарабатывать рублей по двадцать пять на день. Так подсчитай: на эти-то деньги больше пуда хлеба куплю. Есть мне расчет жить в колхозе или нет?..

     — Ну, а если в колхозе жизнь поднять, придет обратно народ?

  •       Не все, конечно, но большинство вернутся. Как-никак — родной дом, прижитое место.

     — Значит, чтоб был народ, надо жизнь поднять, а чтоб поднять жизнь, нужен народ.

      — Вот-вот, куда ни кинь, всюду клин. Кольцо!

      Пять лет назад Подосиновец был сравнительно небольшим селом. Теперь он вырос, появились целые улицы новых домов. Что за причина такого роста?.. Может, новый завод или фабрика выстроена близ села? Нет, как были раньше промкомбинат и маленький льнозаводик, так и остались. Вырос же Подосиновец за счет тех, кто ушел из колхоза, кто перетащил из деревни свой дом в райцентр. И про многих таких хозяйчиков трудно сказать, чем они занимаются.

      Сегодня они стоят за прилавком в ларьке, завтра идут с топором к соседу подзаработать на ремонте крыши, послезавтра просто копаются на своем огородике...

      Но я бывал в иных колхозах. Спросите в Вожгальском районе про известный «Красный Октябрь». «Ну, — у них народу, что в Кита…» Там не упала жизнь, и люди идут не от них, а к ним. Да еще не каждого-то примут, еще посмотрят сперва, что за работник.

      Животновод продолжал невесело говорить, мы молчали.

  •       Я в Подосиновец недавно ходил, в Стригинскую бригаду завернул. У нас с народом нехорошо, а у них и того не лучше. До войны, помню, в бригаде-то было человек шестьдесят, мужчин и женщин наполовину. А теперь мужчин в бригаде один, сам бригадир, а женщин — пять, и те старухи. Он поднялся, протянул нам руку.

  •       Так как же нам председателя встретить? — спросили мы.

  •       Председателя сегодня не встретите. Оставайтесь до утра, к утру-то, знать, подъедет.

     Но это не входило в наши расчеты. Мы решили ночевать близ села Яхреньга, а до него еще несколько километров отсюда. Видно, уж не удастся встретить Михаила Островского, а жаль: хотелось бы с ним поговорить.

      Простившись с животноводом, мы закинули за плечи мешки,и пошли вдоль деревни, мимо домов, уставившихся в дорогу маленькими оконцами.

      На крылечках кое-где сидели мужчины. Они курили и провожали вас лениво-равнодушными взглядами. Один, другой, пятый… Я не спрашивал, кто это такие, знал: это кадровые рабочие со сплава. Сплав кончился, что им делать? Сиди да покуривай...

      А в колхозе «Власть труда» сейчас спешат докосить последние лесные укосы, не хватает народу...

     

     На Анатолия временами находит бес скептицизма. Так случилось и сейчас, после встречи с животноводом. Он вдруг начал ни с того ни с сего поносить свои родные места:

  •       Говорят, засухи страшны. Да нас пострашнее засух! Пусть даже раз в десять лет, пусть даже в двадцать такое лето случится, какое в прошлом году перепало, — и не берись » ваших местах разводить скот! Только разведешь — ливни, сено гниет, солома гниет. Как же тут не уходить из таких мест?!

     Я пробовал было возражать, потом понял: не стоит дразнить в нем беса.

      В сгущающихся сумерках выступила перед нами белая стена старой церкви. Мы вошли в село Яхреньга.

      Еще в Подосиновце один ветеринарный врач мне сказал, что в этом селе живет старичок, который собирает материалы по истории Подосиновского района.

  •       Павел Петрович его зовут, а вот фамилии не знаю. Да спросите в Яхреньге Павла Петровича, покажут.

     С таким адресом я и хотел сейчас же, не откладывая на завтра, отыскать старичка. И адрес оказался довольно точным. Первая же женщина показала на маленький домик, закрытый целиком деревьями:

  •       Тут он живет. Знать, не лег еще спать.

     На дверях калиточки перед входом — бумажка, предупреждающая: «Закрывать дверь на затычку». Просторный двор похож на маленький лужок, в глубине двора стожок сена.

      На сук старой березы мы повесили свои мешки и направились к дому. Там в темных маленьких оконцах пусто, не выглядывает навстречу нежданным гостям ни одно лицо. Уж дома ли хозяин, уж не лег ли он с первыми сумерками спать? Удобно ли беспокоить старика?

  •       А вон он, кажется... — Анатолий осторожно толкнул меня в бок.

     За кустом сирени притулился дощатый столик, на нем лежит аккуратно сложенная газета. За столом в белой рубахе узкоплечий седоголовый человек. Он повернул лицо в нашу сторону, спокойно ждет.

      Раскланялись, представились друг другу; хозяин вежливо попросил нас присесть на дощатую скамеечку.

      — Мне сказали, — начал я, — что вы занимаетесь историей Подосиновского района.

      Прежде чем ответить, хозяин помедлил. Он в очках, глаза в сумерках трудно различить, только чувствуется, что они стариковские, усталые, добрые, подстать всему дворику со стожком, с сиреневым кустом и шатким столиком, — какие-то уютные.

      — Нет, этим не занимаюсь, — ответил он тихим голосом. — Уж прошу извинить, вам, верно, неправильно сказали. А вот погоду примечаю. Каждый день записываю: дождь, какой ветер, какая облачность, температура…

      — А-а...

      Меня это несколько разочаровало. Я ожидал встретить старичка — любителя старины; с таким всегда любопытно побеседовать.

      — И давно вы этим занимаетесь?

      — Да с года так с семнадцатого.

      — Вот как! Тридцать шесть лет?!

      — Уж прошу извинить, ежели на год какой ошибка будет. Может, тридцать шесть, может, тридцать пять, по бумагам смотреть надобно, а они далеко лежат... Но у меня еще есть чужие записи по погоде. Эти с тысяча восемьсот шестьдесят пятого года велись.

      — Ого!

      Ради такого можно простить старичку, что он не занимается историей.

      — А разрешите спросить, Павел Петрович, вы должны точно знать: часто ли случалось такое лето, какое было в прошлом году? Всю же землю затопило, все урожаи свело под корень!

      Спрашивая, я покосился на Анатолия. Он только что говорил, что такие проливные лета могут сильно мешать хозяйству.

      — Мне восемьдесят один год. За свою жизнь не помню такого. Мой отец умер семидесяти трех лет. Он мне не говорил о похожем лете. Быть может, и случаются такие ливни, но не чаще, чем раз в сто лет. И прошу заметить: помните зиму перед тем летом? Снежная была зима. Срывалась лошадь с дороги — по уши в снегу тонула. Снежная зима перед дождливым летом — знаменательно!..

      Я почти не слушал старика, я думал о той стихии, которая разыгрывается раз в сто лет! А ведь здесь люди так и не поняли всего ужаса прошлого года...

      Случись подобный год где-нибудь в капиталистической стране, наверняка поголовно все крестьяне сорвались бы с земли, разошлись в разные стороны, кто с протянутой рукой просить милостыню, кто на поиски случайного заработка.

      У нас этого не случилось и не могло случиться. И сейчас, перед новым урожаем, колхозники живут нисколько не хуже, чем после обычного года. Едва только о стихийном бедствии стало известно, государство прекратило брать поставки с колхозов, колхозникам сразу были открыты неограниченные ссуды, весной были выданы на посев семена. Даже отдаленных отголосков той трагедии, какая должна бы разразиться, не услышали в Подосиновском районе.

      — Значит, подобные проливные годы не помеха животноводству в наших местах? — спросил я.

      — Нет, что вы! Насколько я помню, для животноводства у нас была одна помеха.

      — Какая же?

      — Люди, прошу извинить.

      — Как это?

      — Очень просто. Хотя бы прежние времена взять. Какое сено у нас росло? Вместо того чтоб самим скот кормить да маслом да мясом торговать, сеном торговали. Завалят на плот воз сена — и ну по реке шестиками в Великий Устюг. А много ли за сено выручали? Грош за пуд — красная цена.

      Да вот и теперь... Найдете ли вы в южных колхозах такую должность — животновод? Нет, не найдете. Там есть заведующий молочной фермой, заведующий овцеводческой фермой, заведующий птицеводческой... А животновод? Такой специальности нет. Не задумывались, почему? Потому, что у нас в колхозах животных-то мало. Зачем иметь нескольких заведующих, когда один человек справится со всем животноводством! А потом, замечаю, трава расти год от году хуже стала, не ухаживают за укосами... Нет, не ухаживают. В кой-то год и случится хорошая трава, опять же извернуться не успеют, под дождь упустят.

      Старичок сожалеюще вздохнул, мы невольно вздохнули вслед за ним.

      Я все же решил еще раз попробовать заговорить о прошлом Подосиновского района. И оказалось, не напрасно. Павел Петрович поднялся и через минуту вернулся к нам с мигающей лампой в одной руке, с какой-то книгой в другой.

      — Вот тут найдете кое-что.

      Книга оказалась летописной рукописью подосиновской Спасской церкви.

      — Тут больше описания, в каком месте какая икона была писана, какой краской. Это вас не интересует, да и меня, к слову, тоже. Как старинный документ храню. Но вот во вступлении есть интересные сведения.

      Я начал читать. Некий благочинный, иерей Симеон Петярин, старательной рукой писал о том, что сначала на берегу реки Юг стоял городок, прозываемый Осиновцем. «Есть слухи, — гадает благочинный, — что первая церковь в городке была осиновая. Но сии слухи суть вымысел, ибо осина — греховное дерево. Скорей городок называется Осиновцем не от осиновой церкви, а от больших осин, росших подле оного». После набегов черемис на другом берегу Юга поставили заставу «на надобном месте с осыпью с одной стороны». И эту заставу назвали «Подосиновец», то есть находящуюся под Осиновец-городком. Позднее Подосиновец стал селом.

      Было интересно ворошить старину при свете мигающей лампы, при шелесте куста под теплым ветерком. Но вид Павла Петровича был усталым, маленькие глаза его под очками слипались, наконец, он нам признался, что сегодня сам, хотя ему и восемьдесят один год, сметал стожок сена, и мы торопливо поднялись и стали прощаться.

      Вышли на улицу. Село спало под огромной спокойной луной. И нам надо было думать о ночлеге. От предложения Павла Петровича ночевать у него мы отказались, просто побоялись, что уставший старичок начнет беспокоиться ради нас — ставить самовар, стелить постели... Так где же пристроиться?.. А, да что за беда! Каждый куст к себе пустит!

      Мы направились к берегу Юга. Разложили костер.

      Я лежал у костра, глядел на луну, на редкие звезды и объяснял непросвещенному в астрономии Анатолию жизнь на планетах: Меркурий — раскаленная плита, на Венере страшная сырость, туманы, неподходящий воздух, на Марсе воздух и хорош, но его слишком мало... Нет лучше во всей Вселенной нашей Земли! И ты неправ, Анатолий: на Земле наш Подосиновский район не из числа убогих. Весь он переплетен синими речками и речушками, леса стоят верхушками под облака... Да пусть бы он был в тысячу раз хуже, и то нельзя оставлять его в покое! Каждый клочок на Земле должен отдавать человеку все, на что он способен, все, что у него есть.

      Анатолий мешал в котелке оструганной палочкой, морщился от дыма и на этот раз охотно соглашался со мной во всем, что я говорил.

      Спать ушли под стог сена.

      Долго гудели комары над ухом. Они налетали партиями — дюжина тонкоголосых, писклявых и один среди них басовитый, матерый. Я долго ждал, когда этот бас сядет мне на лицо, под руку, — то-то бы пришиб надоедливого! И не дождался, уснул.

      Если посмотреть на план нашего района, то можно заметить, что все села и деревни расположены вблизи двух рек: Пушмы и Юга. Здесь место густо населенное. Из одной деревни всегда можно увидеть крыши другой. Но район велик, его границы охватывают и большие лесные массивы. Нет, нет, да в самой глубине их —к ружок, населенный пункт; тоненькая ниточка тянется от него в сторону деревень. Это починок, соединенный ненадежной лесной дорогой с ближайшей деревней. Таких починков в районе около десятка. Мне и прежде приходилось бывать в некоторых из них. Идешь по дороге, лес вокруг тебя становится все гуще и гуще, все выше и выше, все темней и темней. Изредка сбоку покажутся завалы — огромные сосны, задрав могучие, в лохмотьях ссохшейся земли корни, беспорядочно навалившись друг на друга, переплелись сухими, как окостеневшие руки, сучьями. Удивляешься: в таком месте — и дорога, хоть и узкая, хоть и затянутая травой, но не звериная тропа — людская дорога! И вдруг впереди просвет, поле! Самая настоящая рожь, выращенная руками человека, встречает тебя и приветливо кланяется — в такой-то глуши! А за полем уже виднеются крыши, обычные тесовые деревенские крыши. Вот он, починок — лесная деревня!

      Недавно каждый такой починок был отдельным маленьким колхозиком. Теперь, после укрупнения, все они стали бригадами. И есть такие бригады, которые удалены от правления колхоза на двадцать пять километров, а то и больше.

      В наши планы входило непременно побывать в одном из таких починков. У перевоза мы увидели попутную подводу, груженную мешками с мукой, с сахарным песком и ящиками.

      Повозочный встретил нас, как старых знакомых.

      — Мешки-то, ребята, сюда... Вот эдак пристроим, не упадут. И топорик тоже... Для чего ж он вам, маленький такой?.. А-а, вон что, походный! Толкай его, походного, промеж ящиков!

      Радушие его нам понятно: на починке месяцами жители видят только своих соседей. Всяк знает про всякого: какие щи тот утром ел, в каком сапоге какой гвоздь торчит. Новые люди, нагрянувшие внезапно, — здесь событие...

      Мне нравится ходить глухими лесными проселками.

      У каждого такого проселка свой характер, свое настроение.

      Если проселок пересекает густой ельник, то дорога темна и мрачновата, невольно приходят в голову грустные мысли. Как бы я в такие минуты счастлив ни был, не могу развеселиться, когда с обеих сторон давит плотная, не пропускающая солнце стена елей.

      При соснах чуть веселее. Но если сосновый бор тянется долго, мне почему-то становится чуточку страшновато. Идешь километр за километром, а вокруг тебя стволы, стволы, стволы, однообразные, голые, да сверху течет ровный шум хвои. Безжизненным кажется бор в такие минуты, пустыней.

      В осиннике много солнца, мало тени. Там легко дышится, не хочется думать о серьезном. Идешь, перебираешь в уме пустячки, чувствуешь, что сам становишься каким-то легкомысленным, как это без толку шумящее дерево.

      Березняк просто люблю. В нем весело. Белые стволы горят на солнце, солнцем пропитана вся зелень, но есть и тень, пахнущая влажной свежестью. Так и тянет в сторону, побегать между белых стволов. Весело идти березняком!

      А по дороге на Удинский починок березняку встречается много.

      Наш новый знакомый, Василий Андрианович, завел разговор:

      — Наши деды сюда переехали от нужды, конечно. С хорошего-то житья в лес от людей не упрячешься. А вот мы-то за какие грехи тут сидим? Скажем, заболел человек, в лечебницу надо показаться. Это восемь километров туда да восемь обратно. Восемь, а может, и десять, а может, и двенадцать, тут эти километры-то черт кочергой мерял. А молоко везти на маслозавод?.. Сейчас лето, мы такую дорогу за счастье считаем, а осенью едешь, колес совсем не видно. Проедешь так, помаешься, привезешь молоко, а тебя поворачивают: мы, мол, взбульканную простоквашу не принимаем. От всего колхоза в стороне, как сычи. Часто ли к нам председатель заглянет? Опять же обижены мы: кому в бригаду комбайн и трактор, а нам сунули «ХТЗишко» старый, самоварчик на колесах. То ли паши им, то ли поставь посередь деревни и любуйся... Обижайся не обижайся, а разве может к нам комбайн пройти? Да он на первой версте промеж деревьев застрянет! Начальство-то все планы строит, как нас из лесу вытащить. А как тут вытащишь? Надо со всеми избами выезжать. Избы-то наши еще отцами поставлены, доброго слова не стоят. Взвали нашу любую избу на воз, все углы пообкрошатся. Переезжать — так переезжать, наново строиться! А кто за это дело возьмется? Колхоз? Не выдюжит. Считай не считай, а около пятнадцати тысяч на хозяйство обойдется наш переезд. Ну-ка прикиньте: пятнадцать тысяч на тридцать два хозяйства. Это что же? Выходит, без малого полмиллиона рубликов вынь да положь! За полмиллиона-то весь наш колхоз купить можно, и то дюже дорого...

      Вопрос о починках — больной вопрос для района.

      Этот починок, куда мы держим путь, не такой глухой. Есть глуше, например, Фатенки, до которых от самой ближней к ним деревни Лодеино двадцать пять километров. Двадцать пять! И какой дорогой! Ни весной, ни осенью эта дорога не проезжая; только пешим, да и то по крайней нужде, можно осмелиться идти в такую пору… Летом она так и сяк пригодна для лошадей, зимой свободно пройдет трактор, а на машине в любое время года ездить опасно. Как же наладить нормальную колхозную жизнь в таких починках?

      Надо переселять.

      На этом настаивают и районные организации, настаивают колхозные правления и сами жители починков.

      Хотя не все. Жители менее отдаленных мест, вроде нашего Василия Андриановича, — за переселение. Жители таких, как Фатенки, — против.

      Ни председатель колхоза, ни районные власти не тревожат их лесной обители. Бригадир, единственная власть, — свой человек. При таком бригадире можно скрыть часть колхозного хлеба, а потом разделить; при таком бригадире можно расширять свои усадьбы и забывать о существовании колхозных полей; при таком бригадире можно в зимнюю пору бить безнаказанно в лесах запретных лосей, в рабочее время ловить рыбу в лесных речках, ходить за грибами, за ягодами. Придется еще воевать против этого, крепко воевать.

      Наконец лес кончился, началось поле. Проехали еще немного, и Василий Андрианович, пошевелившись, указал кнутовищем:

      — Приехали. Эвон наш город... Сказывают, первые-то люди селились здесь, бревна валили прямо с корня на стену сруба, а нынче гляньте, сколько полей! Все из-под лесу взяты.

      Да, полей вокруг Удинского починка много. Чуть-чуть заметна вдали синяя каемка леса.

      Вдруг я и Анатолий разом оглядываемся на Василия Андриановича.

      — У вас электричество?

      — А как же! Проводку сделали. Трансформатор пока не привезли. Привезут, поставим, сразу засветит.

      — И не похвастался, вот ведь какой!.

      — Чего хвастать? Нынче этим и не хвастают! Не у нас, чай, одних.

      — Но ведь починок...

      — А коль из починка, так мы ростом не вышли, что ли?

      Привычная картина: вдоль всей деревни шли высокие свежеобтесанные столбы.

      Прав Василий Андрианович: нынче этим уже не хвастают. В Подосиновском районе редкий колхоз если сейчас не имеет, то мечтает иметь в ближайшее время электрический свет. Неподалеку от Подосиновца поставлена межколхозная ГЭС на 400 киловатт; она обслуживает чуть ли не четверть района. Многие колхозы имеют свои маленькие ГЭС, в других — генераторы работают от локомобилей. Что ж тут удивительного, что глухой починок пересекает электролиния!

      Вечером я сидел на крыльце дома Василия Андриановича и раздумывал о судьбе починков. Их будут переселять. Хорошо. Но как быть с полями, которые отвоеваны у леса трудом нескольких поколений? Их не перевезешь.

      Может, просто весной приезжать сюда, засевать, оставлять до осени — пусть растет, как бог на душу положит, — осенью же приезжать и убирать. Если пойдут по линии наименьшего сопротивления, так и получится, хотя от полей, оставленных без присмотру в течение целого года, мало проку. Да и ведь не вечно же на этой земле убирать серпом, так или иначе придется забрасывать сюда комбайны!

      Может, под луга пустить эти земли? Может, здесь основать молочные фермы и вывозить из леса масло?..

      Василий Андрианович сидел на крылечке с бригадиром, одноруким парнем, и по-вечернему, негромко беседовал о том, что на овес повадился ходить медведь.

      — Топчет, проклятый, самые лучшие места выбирает.

      — Еще бы, с понятием!

      Говорили они спокойно, словно овес топтал не медведь, а соседская корова.

      — Ружьишком бы пугнуть его, у кого б взять? У Василия, что ли?

      — Сказал... У Василия и не стреляет, так, для виду висит.

      — То-то и есть, в лесу живем и не охотники... Эй, милый человек; тебе не темно писать? Может, лампу вынести? И когда это трансформатор привезут? Пора бы уж...

      Вот она, лесная деревня, теперь: медведь, топчущий овес, и трансформатор, который ожидают со дня на день, — вся она тут, как на ладони.

      Но торжествовать еще рано!..

      Лампочка Ильича над семейным столом подосиновского колхозника не редкость, но почти не встретишь в колхозе электромотора при скотном дворе, на кормокухне около свинарника, на силосорезке; лишь в немногих колхозах существуют электротока. Все крутится, моется, режется руками, а рук не хватает...

     

     Эти заметки я сделал в августе прошлого года. А в один из сентябрьских дней всю страну облетела весть: партия и правительство приняли постановление, направленное на крутой подъем сельского хозяйства. С какой радостью встретили это постановление в Подосиновце!

      Как-то недавно проездом через Москву у меня побывал секретарь Подосиновского райкома партии Пирогов, мы с ним старые знакомые. Он был очень озабочен: много новых задач встало перед районом, а сделано еще мало. Большие дела впереди, трудные!

      Подосиновский район Кировской области.

     

     Смена. – 1954. - №2. – С.6-8; №3. – С.14-16. К списку произведений